л по своей испачканной какой-то слизью груди. Да, у 
него все болело, но он был сильнее и здоровее, чем прежде. Только слизь была уж 
очень противной. Это заставило его очнуться окончательно.

Влага, жидкость, вода! Он сел, застонав от боли, отозвавшейся во всех мускулах. 
Но это была не та боль, которая осталась от колдовских трансформаций, а боль-
протест от слишком резкого, невероятно быстрого движения. Он раскрыл глаза и 
провел перед ними рукой, как проверяют зрение после удара.

Руки двигалась не быстрее, чем он того хотел. Но он услышал шелест разрываемого 
ладонью воздуха. И уже знакомой болью это движение отозвалось в мышцах. Лотар 
осмотрелся.

Его чудесное зрение осталось с ним. Он мог, при желании, не поворачивая головы, 
увидеть то, что творится за его спиной, мог рассмотреть каждую фасеточку в 
глазах мухи, приготовившейся сесть на его голый живот, мог увидеть то, что 
творилось на расстоянии в несколько сот локтей по ту сторону стены или в 
заставленном невидимыми клетками зверинце Гханаши...

В зверинце от невидимой ранее защиты остались только бледные, почти неразличимые

на свету куски тончайшей сетки. Она растворялась, как медуза на солнце, потому 
что не получала энергии, источник которой находился в разрушенном теперь доме 
колдуна. Многие звери уже выбрались на свободу. Некоторые из них удрали в 
пустыню, где их ждала смерть, потому что перейти через пески они не смогли бы. 
Но они были животными, и инстинкт гнал их от оазиса, в котором все было залито 
мрачной аурой колдовства и гибели.

Не ушли только трое. Вернее, четверо, но одно из этих существ, прекраснейшая и 
редчайшая антилопа, пойманная и перенесенная в Беклем колдовским искусством 
Гханаши, была убита.

Зверь, который убил ее и теперь, урча от радости, вгрызался в ее внутренности, 
заставил Лотара вздрогнуть от отвращения. Это была мантикора - чудовище, о 
котором лишь иногда рассказывали моряки. Мантикоры жили на далеких южных 
островах, где только и могли оставаться в полной изоляц