шагнув в другой, тягостно-томительный мир снов. 
Почему-то стало мучительно-тревожно, она неизвестно отчего страдала, хотя долго 
ничего с ней не происходило, а в сонном сознании все ширилась-росла тревога,
причина 
которой оставалась для нее неясной. Какое-то время, будто помня о яви, она
недоумевала: 
почему так? Ведь все хорошо, плохого пока не случилось, она не одна, с ней тот,
о ком 
она недавно еще мечтала, правда, не Антон, кто-то другой, еще неизвестный, но, 
несомненно, хороший для нее человек. Но почему-то он был странно неуловим по
своей 
сущности, будто ангел и дьявол одновременно в одном лице, и самым мучительным
для 
Зоськи была эта его неуловимость. Потом неясные душевные переживания сами собой 
притупились, началась осязаемо-зрительная часть сна. Зоська увидела себя на краю

каменистого обрыва в горах, в которых она никогда в жизни не была и даже не
знала в 
точности, как они выглядят. Но теперь она отчетливо видела перед собой голые
шершавые 
камни с острыми краями выступов, за которые она изо всей силы цеплялась
пальцами, 
едва удерживаясь на крутом обрыве, вот-вот готовая свалиться в бездну. Она не 
оглядывалась, но спиной явственно чувствовала за собой пропасть, куда все больше

сползала. Ей надо было хоть на что-нибудь наступить, опереться ногами, она
шарила ими 
по камням, но опоры не было и ее падение казалось неотвратимым. Она пыталась 
кричать, но крик не получался, из ее груди вырывалось невнятное глухое мычание,
и 
никто не спешил ей помочь, хотя, знала она, друг ее был где-то рядом. И вот
наконец он 
появился над пропастью, но она не узнала его, это был кто-то другой, чужой и
противный, 
к ней протянулась его рука-лапа с черными медвежьими когтями. Зоська испугалась
этой 
лапы больше, чем пропасти, сдавленно крикнула и сорвалась с обрыва. Несколько
секунд 
перед тем, как разбиться в бездне, она отчетливо сознавала, что погибает, но за
мгновение 
до гибели в страхе проснулась. 
Сквозь разворошенное сено в нору пробивался робкий утренний св