зинув от удивления рот, впился в ночь, 
стараясь что-то понять или увидеть в ней, но в затуманенном полумраке ничего не
было 
видно. И тут он почти содрогнулся в торжествующей злой догадке. 
- На гати, ага? 
- На гати, - уныло подтвердил Грибоед. 
И они стояли, раздавленные сознанием внезапной беды, обрушившейся на других, и
почти 
почувствовав, как просто эта беда могла обрушиться на них, четверых. Но они вот 
избежали ее, а каково сейчас тем, кто попал под этот огонь? Слушая стрельбу, все
думали: 
кто кого? Но тут, наверно, нечего было и думать: стреляли немцы, весь огонь шел
с той, 
их стороны. Опять же и минометы - в отряде минометов не было. Значит, кто-то
все-
таки не удержался от соблазна проскочить по гати, понадеявшись на разведку, и
теперь 
вот расплачивается. Теперь там невесело. 
И Левчук, знобко ежась от стужи или от осознания своей неожиданной удачливости,
с 
радостным озлоблением набросился на своих помощников: 
- Ну вот, вашу мать! А вы - назад! А ну давай вперед! Изо всех сил вперед! Раз,
два - 
взяли! 
Прислушиваясь к стрельбе, они снова взялись толкать и тянуть повозку, стегать и 
понукать выбившуюся из сил лошаденку. Однако силы у них были уже не те, что
вначале, 
да и повозку, наверно, засосало как следует. Напрасно помучившись, Левчук
разогнулся. 
Перестрелка на гати все громыхала в ночной дали, и он, немного передохнув, снова
полез 
в болото, забирая то влево, то вправо, широко шаря в воде ногами. Хорошо, что
сапоги у 
него были кожаные, не кирзачи, намокнув в воде, они сели, плотно обтянув ноги, и
не 
спадали, иначе бы он скоро остался босой. 
Он решил прежде сам отыскать какой-нибудь путь к берегу, если только где не 
провалится с головой в прорву, а уж потом вывести за собой повозку. Теперь он
перестал 
обращать внимание на глубину, все равно по шею был мокрый, и, хватаясь рукой за
кочки, 
где шел, а где плыл, раздвигая грудью густую, вонючую топь. Слух его при этом
все время 
ловил звуки боя на гати, который то затихал, то начинался снова,