высохший прошлогодний бурьян на обмежке, какое-то невидимое колючее сучье 
цеплялось за полы шинели, ветер надоедливо стегал по лицу незавязанными
тесемками 
шапки. Впереди на небосклоне огромным пологим горбом чернела злосчастная-высота,

судьба которой решалась в эти минуты в штабе. Объятая ночной теменью, она
казалась 
теперь совсем рядом, через болотце, тускло серевшее в ночи остатками грязного
льда, и 
комбат с затаенным любопытством вгляделся в ее темные, перекопанные немцами 
склоны. 
Нет, маскировались они отменно, не то что в первое лето, когда почти открыто 
разгуливали по передовой в трусиках и играли в волейбол на огневых позициях.
Теперь за 
всю ночь не услышишь ни звука - притаились, зарылись в землю и тихо сидят,
готовя 
свое подлое дело. Но какое? И сколько их там, какой части, какую имеют задачу,
где их 
огневые средства? - все это были вопросы, не найдя ответа на которые трудно 
рассчитывать на удачу. Особенно с такими силами. Семьдесят человек - по
существу, 
одна стрелковая рота, без артподдержки, без саперов и танков - на довольно уже 
укрепленную высоту. Если еще и не подготовиться как следует, то и высоты не
возьмешь, 
и людей погубишь всех без остатка. 
- Стой! Кто идет? - послышалось в темноте. 
Не спеша с ответом, комбат повернул на окрик и вскоре различил на темной земле 
глинистый бугорок бруствера, возле которого темнела ямка окопчика, и в ней
шевелился 
кто-то. Боец не окликал больше, наверно, еще издали узнал комбата. Вообще это
был 
непорядок, но капитан смолчал, он уже привык, что в батальоне его узнавали всюду
по 
первому звуку его шагов и первому слову его команды. Так же молча комбат ступил
на 
мягкую землю невысокого брустверка. Боец с поднятым воротником шинели и в каске 
поверх шапки выжидательно застыл в окопчике: 
- Где командир роты? 
- Дальше, товарищ комбат. Там кустики есть, так он возле кустиков. 
- Как немец? 
- Молчит, товарищ комбат, - глухим простуженным голосом ответил боец. Волошин 
вгляделся попристальнее - нет,