те и заговорил недовольно и ворчливо: 
- Ну вот, не послушался меня и теперь где-то влип. Пошли дурного, а за ним
другого. 
Теперь замерзай тут! 
Тимошкин молчал, поглядывая по сторонам, и все слушал, а тот продолжал свое: 
- Факт, попался где-то. Или заблудился. 
Тимошкин не отвечал. Ему не хотелось спорить с земляком, он уже знал, что тот
скажет 
дальше. Но Блищинский сказал неожиданное: 
- А что, если они поодиночке к своим рванули? А? По одному, конечно,
сподручнее... 
- Ты что?.. Спятил? 
Блищинский постучал каблуком о каблук и с уверенностью, которая никогда не
оставляла 
его, рассудительно пояснил: 
- Всегда выходит по-моему. Понимаешь? Я говорил ему: не ходи. Он пошел. Теперь
одно 
из двух: либо у немцев, либо драпанул, а нас бросил. Третьего не дано.
Соображаешь? 
- Что соображать? Он же - не ты. 
Блищинский притворно засмеялся, потом оборвал смех и сказал: 
- Наивная уверенность. А может, он затем и пошел, чтоб в плен сдаться. 
- Что ты плетешь? Ты бы подумал сперва, что говоришь. 
Тимошкин возражал писарю, однако тревожная подозрительность Блищинского уже 
заронила в бойце беспокойство. Конечно, он, даже умирая здесь, не подумал бы,
что 
Щербак пошел сдаться в плен или нарочно оставил их. Но ведь мог он и заблудиться
в 
такой темноте и пройти мимо куста. В самом деле, сколько же можно ждать его
здесь и 
как помочь ему и себе? 
А Блищинский, кажется, решил доконать земляка: 
- Ты послушай: если мы до утра не выберемся, то завтра нам крышка. Понимаешь? 
Тимошкин чувствовал себя неуверенно и не знал, что предпринять. Где-то рядом
были 
немцы, неизвестно, где проходил фронт, нигде ни выстрелов, ни ракет, все вокруг 
погрузилось в темень, затихло, только ветер сыпал и сыпал снег. Его уже навалило
много, 
по щиколотку, под ним скрылась трава, а он все не переставал идти. 
Тревога костлявыми пальцами сжимала душу бойца, не давала стоять на месте. Что
еще 
можно было придумать? Блищинский тоже заметно нервничал, и Тимошкин начал 
понимать, что получится, видно, т