м, то будет 
сделана попытка перевода на английский, настолько вольного, насколько того
требует 
предмет и позволит дух обоих языков.
     - Чего желает мой брат? - начал вождь с тюрбаном на голове, произнося
горловые 
звуки тихим успокоительным тоном дружбы и даже прочувствованно. - Что беспокоит 
великого сахема наррагансетов? Похоже, его одолевают тяжкие мысли. Я думаю,
перед 
его глазами стоит нечто большее, чем может увидеть тот, чье зрение застилает
туман. Не 
узрел ли он дух храброго Миантонимо, который умер, словно пес, под ударами
трусливых 
пикодов и лживых на язык йенгизов? Или его сердце переполняет желание видеть,
как 
скальпы вероломных бледнолицых висят у его пояса? Говори, сын мой! Топор давно
зарыт 
на тропе между нашими деревнями, и твои слова проникнут в уши друга.
     - Я не вижу духа моего отца, - возразил молодой сахем, - он далеко отсюда в

охотничьих землях настоящих воинов. Мои глаза слишком слабы, чтобы прозревать 
поверх стольких гор и через столько рек. Он охотится на лосей в землях, где нет
зарослей; 
ему не нужны глаза юноши, чтобы определить, куда ведет след. Зачем мне смотреть
на то 
место, где пикод и бледнолицый отняли его жизнь? Огонь, опаливший этот холм,
сделал 
это место черным, и я уже не могу отыскать следов крови.
     - Мой сын очень мудр - за прожитыми им зимами стоит хитрость! То, что
однажды 
было отомщено, забыто. Он смотрит дальше шести лун. Он видит, как воины йенгизов

приходят в его деревню, убивают его старых женщин и предают смерти
наррагансетских 
девушек, поражают его воинов с тыла и разжигают костры на костях краснокожих. Я 
заткну свои уши, потому что стоны умирающих лишают меня силы.
     - Вампаноа, - отвечал второй с хищным блеском в своем орлином взгляде и
крепко 
прижав руку к груди, - ночь, когда снег стал красным от крови моего народа,
здесь! В 
моей душе мгла; никто из моих соплеменников с тех пор не навещал место, где
стояли 
жилища наррагансетов, и все же мы никогда не теряли его из виду. С тех пор м