Конечно, это был чисто риторический вопрос - никого из "Живого Слова" не
отправили 
к Далькрозу. Но это свидетельствовало о планетарном размахе Всеволодского.
     Хотя я и не ходила на лекции Гумилева, но я не могла не интересоваться тем,
что на них 
происходит.
     - Нет, разбора стихов больше не было. Никто больше не пожелал подвергаться
такому 
издевательству. Но практические занятия - обучение как писать стихи - очень
забавны.
     Я жадно слушала.
     - К следующему четвергу мы должны написать стихотворение на заданные рифмы,
- 
рассказывает мне живословка, непохожая на остальных. Она - дама. И даже
немолодая дама, 
годящаяся мне в матери. Очень милая, всем интересующаяся.
     Она берет меня под руку и спокойно и уверенно убеждает меня:
     - Вам непременно надо ходить на его занятия. Это просто необходимо. Вы
многому 
научитесь у него. Забудьте обиду.
     - Никогда! - упрямо отвечаю я. - Никогда в жизни!
     Но я все же беру листок с рифмами, переписанными ею для меня. И соглашаюсь
дать ей 
написанные мною стихи с тем, чтобы она выдала их за свои.
     Ведь это меня ни к чему не обязывает. Я только проверю себя - могу ли я или
не могу 
исполнить задание. Действительно ли я уже так безнадежно бездарна?
     В тот же вечер я заперлась у себя в комнате и написала стихотворение, на
данные 
Гумилевым рифмы:
     
   Нет, я не верю, что любовь обман.
   Из дальних стран китаец косоглазый
   Привез измены и греха заразы.
   Позорной страстью дух твой обуян.
     
   Но непреступны городские стены.
   Сны наших жен белее моря пены.
   Их верность - золото, их честь - гранит.
   За синими мечети куполами,
   За городом, за спящими садами,
   Там, на заре, китаец твой убит.
     
     Я отдала его моей покровительнице - снова взяв с нее слово, что она выдаст
его за свое.
     И стала ждать, ни на что не надеясь.
     А все-таки... Вдруг Гумилев похвалит его? Нет, этого не будет, уверяла я
себя.
     Но Гумилев действительно похвалил и даже расхвалил мое стихот