легла на одеяло и приказала:
   - Быстро поцелуй меня.
   Он склонился над ней и легонько поцеловал в губы. Рука ее обвилась вокруг 
его шеи; он отпрянул, пытаясь выпрямиться и сесть. Ее губы набухли и 
увлажнились. Ему нравились легкие, сухие поцелуи. Именно от таких поцелуев он 
начинал желать ее, внутри у него закипало безумие. Линда застонала и прижалась 
к нему всем телом.
   - А теперь, - от волнения у нее сел голос, - а теперь, Джон Картер 
Герролд... Здесь и сейчас, и снова при солнечном свете.
   - Твое платье, - запротестовал он. - Оно изомнется. И потом, я не взял... У 
меня с собой нет...
   Она закрыла глаза.
   - Ничего страшного.
   - Но мы же собирались подождать еще годик, пока...
   Из-под сомкнутых век выкатилась слезинка.
   - Я думала об этом. Можешь смеяться надо мной, но мне кажется... Именно 
сейчас благодаря нашей любви мы сможем сделать ребенка со смеющимися 
глазами, крепенького, загорелого и здорового. А пройдет год, и все, что мы
сумеем 
произвести на свет, - это бледных детишек с грустными глазами, из которых... 
ушла любовь.
   Линда села. Она на самом деле плакала. Потом задрала юбку, стянула платье 
через голову и снова легла. На ней было только белье - настоящее белье для 
медового месяца - нечто голубое, нежнейший нейлон и кружева.
   И тогда он овладел ею, грубее, чем когда-либо прежде, и она отвечала на 
каждое его движение; любовь пульсировала у него в висках подобно барабанному 
бою. Он взял ее с почти шокирующей быстротой, и она отвечала ему с такой же 
готовностью. И пока они любили друг друга, пока весь мир свелся для них к 
сплетению их тел, пока все кругом пело песнь любви, он понимал: все, что они 
делают, - единственно правильно, в их действиях нет ничего грязного и 
мерзкого... Диана - камень, а перед ним - живая, теплая плоть, ближе которой 
нет ничего на свете.
   Потом они отдыхали, бок о бок, ее голова покоилась у него на плече.
   Постепенно к нему возвращалось неудобство, чувство, что они совершили что-
то животно