елая побороть в себе зарождавшееся ощущение страха.
     Что это было? Предчувствие? Таинственное предчувствие, овладевающее
человеком, когда ему предстоит увидеть необъяснимое? Возможно. Кто знает?
     По мере того как я подвигался вперед, меня начинала охватывать дрожь,
и когда я подошел к стене, к закрытым ставням большого дома, я
почувствовал, что, прежде чем открыть дверь и войти, мне придется подождать
несколько минут. Тогда я сел на скамью под окнами гостиной. Я сидел, слегка
вздрагивая, прислонившись головой к стене и глядя на тени деревьев. В эти
первые мгновения я не заметил кругом ничего особенного. В ушах у меня стоял
какой-то шум, но это со мной бывает часто: иногда мне кажется, будто я
слышу грохот поездов, звон колокола, топот толпы.
     Но вскоре этот звук стал отчетливее, яснее, понятнее. Я ошибся. То не
был обычный гул крови в жилах, от которого у меня начинался шум в ушах, это
были какие-то особые, хотя и смутные шорохи, несомненно, исходившие из
моего дома.
     Я слышал сквозь стены это непрерывное постукивание, - и то был скорее
шелест, чем шум, непонятное перемещение массы вещей, словно кто-то
потихоньку толкал, сдвигал, переставлял, перетаскивал всю мою мебель.
     О, я еще довольно долго сомневался в верности своего слуха. Но,
приникнув ухом к ставню, чтобы как следует вслушаться в странное движение,
происходившее в доме, я уверился, убедился, что там делается что-то
особенное и непонятное. Я не боялся, но был... как бы это определить?.. был
изумлен. Заряжать револьвер я не стал, догадавшись - и правильно, - что в
этом нет никакой надобности. Я ждал.
     Я ждал долго и не мог ни на что решиться. Ум мой был ясен, но отчаянно
возбужден. Я ждал стоя и все прислушивался к нараставшему шуму; временами
он доходил до какого-то яростного напряжения, так что казалось, будто
слышишь рев нетерпения, гнева, непонятного возмущения.
     И вдруг мне стало стыдно своей трусости: я выхватил связку ключей,
выбрал нужный ключ, вложил в скважину, дважды по