ячи других, ибо хотя она не была 
красива, но у нее было удивительно кроткое выражение лица и необычайно изящный 
поворот головы. Я искал ее, повторяю, не теряя надежды найти. Да, в течение 
многих лет! 
Но теперь я боялся бы увидеть ее, и та страшная простуда, которая пугала меня, 
когда мы 
расставались, составляет теперь мое утешение. Я не стремлюсь более увидеть ее, 
но я 
мечтаю о ней, не без сердечной отрады, как о человеке, который давно уже 
покоится в 
могиле, в могиле Магдалины, хотелось бы мне верить, ушедший из мира прежде, чем 
оскорбления и грубость успели замарать и развратить ее невинную чистую душу, 
прежде 
чем зверская наглость негодяев довершили разрушение той, которой они нанесли 
первые 
удары,
     Итак, я, наконец, освободился от тебя, Оксфорд-стрит, злая мачеха с 
каменным 
сердцем, выслушивающая вздохи сирот и впитывающая в себя слезы детей! Настало 
время, когда мне не нужно больше обивать твои бесконечные тротуары, мучиться 
ужасными снами и голодной бессонницей! Немало людей шло по тому же пути, что и 
мы с 
Анной, немало преемников наших бедствий: другие сироты вздыхали, другие дети 
проливали слезы; и в тебе, Оксфорд-стрит, отдавались эхом стоны бесчисленных 
сердец. 
Но для меня пережитая буря казалась теперь как бы залогом продолжительного 
благополучия... "
     Но Анна - исчезла ли она окончательно? Нет, мы снова встретимся с ней - в 
фантастическом мире, созданном опиумом. Странным, преображенным призраком 
восстанет она перед нами в дыму воспоминаний, подобно джину "Тысячи и одной 
ночи", 
появляющемуся из паров бутылки. Что касается самого опиомана, то страдания юного

возраста пустили в нем глубокие корни, из которых вырастут деревья, и эти 
деревья 
окутают своей мрачной тенью все явления жизни. Но эти новые страдания, на 
которые 
намекает уже последняя часть биографии, будут перенесены мужественно, с 
твердостью 
зрелого духа, с величавостью, проникнутой глубокой и нежной добротой. Эти 
страницы 
являются самым благородным п