вают всех мертвецов, и в 
самый ответственный момент роскошной 
фелляции в мрачный подвал заглянул университетский священник, только что 
видевший этот "труп", который вдруг 
необъяснимым образом ожил. Профессор не сразу обнаружил присутствие 
священнослужителя, который во все глаза 
смотрел на тонкие ноги и весьма внушительный член профессора, извергавший семя 
на пышные формы "покойницы'1. 
Когда же, вслед за последним стоном, переведя наконец дыхание, профессор увидел 
священника, стоявшего в дверном 
проеме, то догадался вскрикнуть, вытаращив глаза:
       - Miracolo! Miracolo! - и тут же привычно пустился разглагольствовать об 
аристотелевых теориях о духе, который в 
своем изобилии передает семя, что, говоря языком метафизики, порождает жизнь. А 
если семя может вызывать в материи 
животворный дух, то почему по той же самой причине оно не может возвращать к 
жизни умерших, - говорил он, запихивая 
еще возбужденный член под одежду. Едва закончив свой красноречивый монолог, он 
исчез за дверью и понесся вверх по 
лестнице с криком: - Miracolo! Miracolo!
       Разумеется, у Матео Колона были свои причины приводить женщин в 
Университет.
       И, разумеется, у женщин, тайно посещавших анатома, тоже были свои 
причины.
       Руки Матео Колона прикасались к женскому телу, словно пальцы музыканта к 
инструменту. Наука и искусство с 
размытой границей между ними превратили его руки в самый тонкий, самый 
прекрасный и самый сложный инструмент; 
необъяснимое, таинственное искусство дарить наслаждение; наука, которая, как и 
умение беседовать, не оставляет ни следа, 
ни улики.
       
       IV
       
       Был полдень, когда messere Витторио вышел - из ворот Университета и 
направился к рыночной площади. Под 
нежарким январским солнцем бродячие артисты забавляли столпившихся прохожих 
своим ремеслом. Подальше, перед 
площадью, группа солидных людей - торговцев и синьоров - собралась вокруг 
banditori*, по очереди выкрикивавших 
свежие указы. Чуть дальше стояли те,