ый разъезд. 
Тут я замечаю взгляд левого коня, он повернул голову и смотрит неодобрительно.
Вижу 
искаженные лица всадников - уж они-то готовы были умереть за идею, нисколько не 
сомневаясь. Но они не смотрят на меня. Кто я для них такой? Жалкая козявка,
вроде той, что 
можно безнаказанно раздавить в безумной скачке к идеалам коммунизма.
     Слово "коммунизм" отрезвляет меня, наверное, потому, что я не терплю этого
слова, 
патологически, всеми фибрами души. Что я здесь делаю, черт побери? Мне кажется,
что я 
только что хотел прыгнуть вниз и разбиться насмерть с именем Инны на устах. Так
и есть! Я 
медленно и осторожно спускаюсь с коня, и мне кажется, что он кивает - правильно 
поступаю, стало быть! - осторожно иду по жестяной крыше, крашенной зеленой
краской, 
стараясь не наступать на ржавые пятна, пролезаю в окошко, иду по пыльному
чердаку, 
засиженному голубями, спускаюсь в люк... Боже мой, ведь я едва не прыгнул! И
ради чего? 
Ради невысказанной любви! Почему так? Что толкает меня на крышу? Почему я хочу 
умереть? Ведь я целовал ее и она отвечала, она была в моих объятиях, обмякшая,
готовая ко 
всему, разве может такое быть без любви? Может, может, такое случается сплошь и
рядом! 
Чепуха! Случается, но только не с Инной! С ней такого быть просто не может, она
не такая! 
Я в этом категорически убежден, все ее поведение говорит об этом, она не такая,
она не 
такая!
     Прохожу по лестнице, спускаюсь в вестибюль, выхожу через тяжелые дубовые
двери. 
На театральной площади пусто - разъезд закончился - вот теперь-то и можно бы
прыгать, 
но мне уже не хочется, мало того, я в ужасе от того, что минуту назад готов был
сигануть 
вниз, на эти каменные плиты. Домой, домой! Вечер. Темнеет, и температура
понижается, 
дует ветер, я кутаюсь в длиннополое пальто, прижимаюсь губами к мягкому кашне.
Домой, 
домой! Больше я не стану читать эту пьесу. Не станешь?
     Совсем?! Не стану, не стану! Врешь, станешь! Ты уже не можешь не читать ее,
она 
захватила тебя как наркотик, от к