ика, миновал полки,  набитые  фолиантами,  книгами,
рукописями, заметками, черновиками трактатов,  которые  никогда  не  будут
написаны, задел головой прикрепленное к потолку семинитной веревкой чучело
крокодила, раскрутил глобус, словно вырастающий из  пола  своей  массивной
ногой, подошел к креслу, в котором утопал Варри, склонился своим костлявым
шелушащимся лицом к лицу ученика, наклонив по-вороньи  голову  и  спросил,
нет, поинтересовался, нет, попросил:
     - Сегодня? Сейчас?
     Кр-р-рак - тс-с, кр-р-рак - тс-с... Качается под  потолком  крокодил,
иссушенный временем и алхимическими опытами.
     Чик-чик-чик-чик,  чи-ик-ик...  Застыл  глобус  на  непритертой   оси,
нечасто ему приходится вращаться.
     Варри  медленно  подался  вперед,  почти   упершись   носом   в   нос
собеседника, тяжело вздохнул.
     - Учитель, а почему бы нам не выпить сперва кофе?
     Это означало: "Да!" И понятно было обоим.
     - В самом деле - утром, после бессонной ночи - в самый раз.  Не  хуже
поэзии. Тем более, что Джованни уже пришел. Слышишь, опять  что-то  разбил
внизу? - И уже громко, призывно:
     - Джованни!!!
     Пятясь, вернулся к своему креслу - напротив варриного, опустил себя в
него, скрестил руки на груди.
     По деревянным ступеням лестницы тяжело забухало, дверь распахнулась и
на пороге возник Джованни - в своей утренней ипостаси.
     Дело было в том,  что  Джованни  воплощал  в  себе  извечную  попытку
человека  подняться  из  пучины  невежества  к  просветлению  разума.  Но,
отягощенную алкоголем.
     Утренний Джованни - изысканно одетый, надушенный,  бодрый  -  начинал
новую жизнь. Он  прилежно  изучал  науки,  ассистировал  в  опытах  своему
хозяину. Пытался  даже  вести  некое  подобие  лабораторного  журнала  или
дневника.
     Но, постепенно, в  течении  дня,  количество  алкоголя  в  его  крови
загадочным образом повышалось. Была ли  в  том  вина  расположенной  через
дорогу винной лавки? Или дело было в том, что дочка хозяина лавки, девушка
незаур