и людей, живших обок. Малафеев отобрал человек двадцать. 
Вечером смотрели "Радугу", и война, забытая на часы, снова вошла в них, и
солдаты 
посумрачнели. Страшную войну показывали с экрана, даже страшней той, которую 
довелось видеть этим солдатам. Они могли ее видеть лишь вокруг себя, очень 
ограниченно, и что делалось дальше окопа, траншеи, цели - не знали, а тут
показывали 
новых "хозяев за работой", там в тылу, который они быстро прошли, проехали и
лишь по 
рассказам, да по слезам людей узнавали истинный смысл войны. 
Примолкли солдаты. Некоторые стали проситься обратно на передовую, до искусства
ли? 
Малафеев подрастерялся. Больше кинокартин солдатам не показывали. 
А через три дня они поехали в районное село, чистые, прибранные, уже хорошо 
спевшиеся, знающие друг друга по именам и даже успевшие завязать дружбу. 
Лейтенантики и те не чинились, позволяли себя называть по имени. Искусство
стирало 
ранги и различия, кто был ничем, то мог здесь стать всем, в зависимости от
щедрот 
матери-природы. Иной солдат мог спеть или сплясать лучше иного лейтенанта и даже

генерала, и ничего тут не поделаешь. Таланты - не звездочки и не кубари - их
выдают 
не на комиссии военной, а по каким-то неизвестным и неведомым законам. 
 
  *** 
  
Генералов было не так уж и много. Всего два. Они сидели на передней скамье, в
самом 
центре, вокруг них, точнее по бокам и сзади, выводком сидели полковники 5b4 , 
подполковники, майоры, капитаны, лейтенанты, а дальше уж разный люд, вперемешку.

Все было, как всегда - люди, не сговариваясь, распределялись по чинам - впереди 
начальники, сзади подчиненные, ибо сейчас они сидели спиной к фронту, стоило 
повернуться лицом, и снова все оставалось бы на старом месте - подчиненные были
бы 
передними, начальники задними. 
Все было, как всегда: нравился номер генералам - нравился он всем, Хлопали
генералы 
буйно, так же буйно хлопали и все, и участь выступающего была решена, напротив
его 
фамилии ставили птичку, если генерал выдавал жидкий аплодисм