чиваясь, спускалась по крутой лестнице со  скрипучими
ступеньками, а Клод, резко повернувшись, хлопнул дверью и громко сказал:
     - К черту всех женщин!
     Он был взбешен, зол на самого себя, зол  на  весь  свет.  Он  ходил  по
мастерской, отшвыривая ногой  попадавшиеся  на  пути  предметы  и  продолжая
громко браниться. Как он был прав, не пуская к себе ни  одной  женщины!  Эти
негодницы всегда как-нибудь да одурачат вас! Кто может поручиться,  что  эта
девчонка, такая невинная с виду, не издевалась над ним? Ведь он поверил-таки
всем ее россказням. Теперь он вновь начал во всем сомневаться;  что-что,  но
вдова генерала - это уж  чересчур!  Да  и  крушение  поезда,  а  чего  стоил
извозчик! В жизни ничего подобного не случается! А рот у нее какой...  Да  и
выражение лица, когда она уходила. Но с какой целью, зачем она врала?  Такая
ложь не имеет никакого  смысла,  необъяснима  -  искусство  ради  искусства!
Сейчас она, наверно, смеется над ним!
     Он схватил ширму и в ярости швырнул ее в угол.  Убирай  тут  теперь  за
ней! Когда он увидел, что таз, полотенце, мыло - все  стоит  на  месте,  его
обозлила неприбранная постель; с преувеличенной поспешностью он принялся  ее
стелить, взбивая обеими руками  матрас  и  подушку,  которые  еще  сохранили
теплоту тела Кристины, и задохнулся от исходившего от  них  чистого  аромата
юности. Чтобы прийти  в  себя,  он  окунул  голову  в  воду,  но,  вытираясь
полотенцем, он вновь вдохнул тот же нежный дурманящий аромат  девственности,
который разливался по всей мастерской и не давал ему покоя. Клод принялся за
шоколад, глотая  его  прямо  из  кастрюльки,  не  переставая  ругаться:  его
обуревала лихорадочная жажда деятельности, и, торопясь приступить к  работе,
он запихивал в рот огромные куски хлеба.
     - Здесь можно околеть от жары! - внезапно закричал он. - Это из-за жары
я совсем развинтился.
     Однако солнце уже не светило в окно, и в мастерской стало прохладнее.
     Клод  отворил  форточку,  находившуюся  на  уро