ают
знакомые,  которые  живут  в  гостиницах,  и  то  если  это  отзывчивые  и
деликатные люди.
   Я  уходил  в  город  и,  доказывая  свою  деликатность,  возвращался  в
гостиницу не через час, а  через  два  часа.  Мне  не  хотелось  выглядеть
ханжой. Я злился на Сашку, меня злили его эгоизм, беспардонность и то, что
я бездарно трачу время,  когда  дела  мои  не  двигаются;  но  что  я  мог
поделать, если я так зависел от него! А он, сукин кот, этим пользовался. В
номере я находил пустую бутылку из-под портвейна, мятые конфетные  бумажки
и  с  необыкновенной  аккуратностью  застланную  постель.  В  ванной  было
набрызгано.  Они  принимали  душ.  На  столе  лежала  записка:  "Мы   тебя
приветствуем, старик. Завтра созвонимся. Штопор отдай дежурной".
   И при всем том Саша - единственный в этом городе человек,  который  мне
как-то близок и который может мне помочь. Кроме него, у меня нет здесь  не
то что товарищей, но  даже  знакомых.  Есть  беглые,  ничего  не  значащие
знакомства с несколькими ребятами  из  газеты,  Сашкиными  друзьями,  и  с
кинорежиссером Хмыровым, москвичом, который живет в номере напротив, через
коридор. Этому Хмырову лет пятьдесят, у него странное, узкое лицо,  нижняя
часть которого вытянута вперед, что придает ему сходство с таксой. Чем  он
знаменит - неизвестно, но держится он важно. Утром, когда мы встречаемся в
коридоре или за завтраком в ресторане, он никогда первый не здоровается, а
строго смотрит на меня в упор и ждет, что я кивну. Я киваю. Мне не жалко.
   Я приехал сюда в надежде устроиться в республиканскую  или  хотя  бы  в
областную газету "Копетдагская заря", где работает Саша. С республиканской
дело рухнуло сразу, там не оказалось вакантных  мест,  а  с  "Копетдагской
зарей", на которую я рассчитывал твердо и считал, что  там  все  на  мази,
тоже происходит  какая-то  странная  волынка.  Может  быть,  даже  это  не
волынка, а просто мне не везет. У меня шли с ними переговоры  и  переписка
при Сашкином посредничестве (он писал в