когда пробьет его час. Там никто не спросит, кто была его мать.
     - Но я могу иногда приезжать взглянуть на него?
     - Всякий раз,  как потребует ваше сердце...  -  Теперь  Франсиско
было жаль женщину. Даже самая плохая мать не может совсем уж не любить
своего ребенка.  Взять хоть китов: пускай они животные, и мыслей у них
нету, а как защищает самка своих детенышей от китоловов! Иной раз даже
умирает за них!
     - Сегодня  же  вы  можете  его  увидеть.  Он  плавал в Итапарику,
вечером, попозже, вернется. Вы погодите уезжать...
     На лице женщины изобразился испуг:
     - Он уже один ходит на шхуне?
     - Один. В Итапарику и обратно. Учится. Да он не хуже взрослого.
     Теперь на лице женщины сияла  гордость.  Ее  сын,  которому  едва
одиннадцать лет сравнялось,  уже сам управляется с парусным судном, не
боится моря,  - он уже настоящий мужчина.  Она спросила совсем  как-то
по-детски,  словно  голос  ее  исходил  в  эту минуту из самой глубины
сердца:
     - Он похож на меня?
     Старый Франсиско взглянул на женщину.  Несмотря на  гнилые  зубы,
она  была  красива.  А  золотой зуб так даже украшал ее.  Тонкий запах
духов исходил от нее,  и  так  странно  было  вдыхать  его  здесь,  на
набережной, густо пахнущей рыбой! Губы были ярко накрашены, словно кто
искусал их в кровь.  Руки,  как-то бессильно повисшие вдоль тела, были
округлы и крепки. Несмотря на все, что выстрадала, глядела она молодо,
трудно даже было поверить,  что это мать Гумы.  А ведь уже одиннадцать
лет,  как  вела  она жизнь уличной женщины,  спала с чужими мужчинами,
терпела от них грубое обращение и даже побои.  И, несмотря на все это,
была все еще лакомый кусочек.  Если б не то,  что она когда-то спала с
Фредерико...
     - Похож, да. Глаза у него аккурат как у вас. Да и нос ваш.
     Она улыбалась.  Это была,  верно,  самая счастливая минута  в  ее
жизни. Когда-нибудь, когда красота ее совсем увянет, когда мужчины уже
выпьют из нее все соки,  будет ей обеспечена спокойная  старость:  она