Преступление,
нищета, сексуальные извращения,  безумие  --  этим  уже никого  не  удивишь.
Двадцать миллионов  погибло на войне, и мир  готовится к новой бойне. Что  я
могу  написать такого,  что не  было  бы  уже известно?  Новый  стиль? Любой
эксперимент с языком быстро превращается в манерность и фальшь.
     Только я открыл дверь клуба, как сразу же  увидел Файтельзона и рядом с
ним американцев. Небольшого роста мужчина, плотный, с широким румяным лицом,
густой шевелюрой, белой, как пена,  и выпирающим животом был одет  в светлый
плащ  умопомрачительного желтого цвета, невиданного  в  Польше. Рядом стояла
женщина, тоже невысокая, но стройная и молодая. На ней была короткая меховая
шубка, вероятно из соболя, и черный бархатный берет на рыжих волосах. Мне не
хотелось  встречаться с  американцами,  и я  попытался  проскользнуть  мимо.
Однако   Файтельзон  уже  увидал  меня  и  крикнул:   "Цуцик,  куда  это  вы
направляетесь? "
     Никогда прежде он  не называл меня  так. Видимо, уже успел поговорить с
Селией. Я подошел.  Глаза  слезились от холода, и я пытался Обтереть влажные
ладони полой промокшего пальто.
     -- Куда это вы убегаете?  -- сказал  он. --  Я  хочу познакомить вас со
своими американскими друзьями. Это  мистер Сэм Дрейман и  мисс Бетти Слоним,
актриса. А этот молодой человек -- писатель.
     Лицо Сэма Дреймана казалось вылепленным из цельного куска: широкий нос,
толстые

     губы,  высокие скулы  и  маленькие глазки под  густыми белыми  бровями.
Желто-красно-золотистый галстук скрепляла бриллиантовая  булавка.  Он держал
сигару двумя пальцами и говорил громким скрипучим голосом.
     -- Цуцик? -- проревел он. -- Что это еще за
     имя? Прозвище, вероятно?
     Из-за фигуры  Бетти могла бы показаться девочкой,  но лицо принадлежало
взрослой женщине:  впалые щеки,  прямой нос, а глаза при  вечернем освещении
казались желтоватыми. Голос же походил на голос мальчика. Она напоминала мне
гимнастку, работающую на трапеции под самым куполом цирка.