стрый стыд, но и он только «подлил керосина» в пламя переполняющих ее ощущений.
И тогда Нэнси вздохнула и побрела к божьему храму — пусть и католическому.
   
   ***
   
   Ей повезло попасть на службу, и целых два часа Нэнси буквально купалась в
ужасе и греховности содеянного, контрастно оттененном чопорной праведностью
сидящих рядом прихожан.
   Реальный риск божьего возмездия в виде геенны огненной на веки вечные придал
ее чувствам такую высоту, такой звенящий накал, что она едва не теряла сознания.
Сложная, круто замешенная на страхе, ярости и вожделении смесь ощущений
совершенно парализовала ее ноги, словно раскаленным гвоздем пронзила
позвоночник, высушила рот и заставила в конце службы заплакать так сладко, как
она не плакала уже десять тысяч лет. И даже когда служба закончилась, она еще
долго не могла подняться со скамьи и смотрела прямо перед собой, не в силах
прекратить этот беспрерывный феерический восторг.
   — Что с вами, дочь моя... вам нехорошо? — подошел к ней немолодой священник.
   — Спасибо, уже полегче, — глотая слезы счастья, улыбнулась в ответ Нэнси. — Я
сейчас встану: Я сейчас...
   На следующее утро, после долгих ночных тягостных размышлений, она и оказалась
в кабинете у психоаналитика, — повторения этого почти полуторачасового безумия
Нэнси не хотела совершенно. А потом ей встретился этот придурковатый Салли, а
потом на нее снова обрушились вечные жалобы хронически усталого, до неприличия
бессильного мужа, а потом снова началась просто жизнь — та самая, что хуже
всякой смерти.
   
   ***
   
   Салли дважды менял попутки, четырежды обращался к дорожной полиции и нашел
свою машину лишь к четырем утра — аж в Сан-Антонио. Автофургон стоял возле
городской автостанции, а на его помятом капоте так и валялась черная кожаная
куртка с бесстыдно вывернутыми карманами.
   Салли тронул дверцу, обошел машину, попытался открыть вторую и подумал, что,
скорее всего, ключи от машины закинуты в буйные придорожные кусты — и за сутки
не отыщешь. И тогда он верн