е не надо было читать, раз уж он проглотил Сади Плант «Нули и единицы» за один
заход, а затем начал поносить ее. Где он мог найти время для всего этого чтения?
Казалось, будто он никогда не закончит жить (третий раздел в «Бодрийяр вживую:
Избранные интервью» под редакцией Майка Гейна был озаглавлен «Я перестал жить»;
в «Я люблю Дика» Крис Краус утверждала: дескать, в то время, когда она
преследовала Хебдиджа, он заявил ей, что не читал ничего в течение двух лет).
Была ли это месть магического кристалла? Алан не знал, все это становилось
перебором. Такой французский теоретик, как Бодрийяр, мог быть переведен на
английский каким-то незначительным издательством, типа Semiotext(e), с
минимальной корректурой и распространением, и ты даже не успевал узнать об этом,
как тут же переводы изблевывались издательствами Verso, Polity, Pluto, Stanford
и Routledge. Сходные вещи случались с Делезом и Дерридой, тогда как Барт и Фуко
становились классикой «Пингвина». Тебе не надо было следить за этим. Если бы ты
даже захотел это отслеживать, то все равно бы не смог.
   Иногда мне становилось интересно, было ли происходившее между мной и Аланом
обменом субъективностей. Во время моего второго визита в его квартиру я впервые
слабо заподозрила это. Мир Алана становился моим миром. Читая своего Гваттари,
Алан хотел стать женщиной, и в этом процессе я чувствовала себя так, словно
превращаюсь в мужчину. Почему же я хотела приобрести все книги, которыми владел
Алан, когда он», несомненно, не принесли ему ничего хорошего? Все, чему Алан
научился от своего чтения, так это более красноречивым способам объяснений, что
он ничего не знал. Он приобретал культурный капитал, но по довольно-таки дорогой
цене. Это была фаустовская сделка, абсолютно бессмысленная. Бесконечное
перетасовывание текстов, и Алан буквально бежал вприпрыжку над книгами в этом
процессе. На полу валялись издания в мягких обложках. Он оступился, я поймала
его. Отчаяние Алана, пытавшегося избавить себя от этих объектов и одновреме