я  еще  не  наступила,  и
голодная злость длительного недоедания, смешанная с элементарным  чувством
самосохранения, превратила толпу в ревущее стадо, в котором каждый был  за
себя.
     Лица продавцов исказились от ужаса, один из  милиционеров,  продолжая
молотить дубинкой, вырвал из кобуры пистолет, выстрелил в упор, но второго
выстрела уже не было...
     Неожиданно для себя Николай оказался рядом с  разбросанными  ящиками,
окруженными  дерущимися,  насколько  позволяла   теснота,   людьми.   Ноги
зацепились на неподвижное тело в сером, и напор толпы швырнул его  вперед.
Он успел выбросить вперед руки и смягчить удар, инстинктивно ухватился  за
что-то горячее и мягкое, и тут на него сверху рухнул кто-то  еще.  Николай
из  всех  сил  дернулся,  высвободился,  каким-то  чудом  приподнялся   на
четвереньки и ухитрился встать, все еще сжимая в каждой  руке  по  буханке
свежего черного хлеба.
     Кто-то,  дернув  сзади,  разодрал  ему  куртку,  какая-то  женщина  с
перекошенным лицом огрела его по голове зонтиком, чей-то локоть заехал ему
сбоку в ухо, но Николай, работая локтями, упорно двигался наружу.
     Он никогда не задумывался, что такое  ад.  Но  сейчас,  протискиваясь
сквозь толпу с  разбитым  носом  и  синяками  на  ребрах  под  разорванной
курткой, он понял, что это такое. Однако движение  толпы  подобно  течению
реки - и тут, и там есть свои стремнины, тихие заводи и водовороты, и один
из таких водоворотов буквально вышвырнул  Николая  из  схватки.  Не  успев
отдышаться, он инстинктивно выхватил из кармана тряпичную сумку и сунул  в
нее обе буханки.  Но  кое-кто  успел  это  заметить,  и  от  общей  толчеи
отделилось  трое.  Николай  стремительно  рванулся  за  угол,   но   вновь
споткнулся и упал. Он тут же вскочил на ноги.
     Рядом валялся невесть как попавший сюда  железный  прут,  ржавый,  но
достаточно тяжелый для любого черепа.
     - Убью! - рявкнул Николай, замахиваясь прутом.
     Нападавшие, мужчина и две женщины, все пожилые, нерешительно зас