ке  лба,  как  на экране), тем  меньше  могло быть  сомнения.
Собственно, сразу -- и тени не было... Это был я, лет на семь себя старше, и
я себе, в принципе, нравился  как  чей-то потенциальный объект:  за эти семь
лет  я  проделал еще неведомый  мне,  но явный путь, и уже  носил лицо, а не
симпатичную живую  мордочку,  которая  нравилась  кому угодно,  кроме  меня.
Особенно  импонировала мне благоприобретенная к тому времени впалость щек  и
чуть намеченная  проседь. Это не новость,  но это факт:  к  своему концу  мы
стремительнее всего  рвемся  в юности, тогда и пробегаем за кратчайшее время
основную часть дистанции до смерти, а  потом,  как раз перед смертью, медлим
всеми  нашими  немощами  --  но что наши  старческие  тормоза перед  однажды
избранной инерцией  юности!  Итак,  на фотографии  был  бесспорно  я, и  мое
будущее  лицо  мне нравилось  и  подходило, но  чем  же  оно тогда  было так
искажено? Чем мог быть я  настолько  потрясен, ибо в имевшемся уже опыте и в
том, который я был  способен себе вообразить как будущий, не было и не могло
быть у меня такого выражения лица? Да и на других лицах не подмечал я ничего
подобного  ни разу  --  только  в литературе, в детском каком-нибудь чтении:
"Лицо его  исказили  неописуемые боль и страдание, отчаяние  и  ужас". Но  я
разглядывал  и разглядывал  про себя эту  фотографию  и  убеждался,  что эти
провинциальные подмостки, мимические  задворки на сей раз  были  ни в чем не
поддельными, настоящими. И если такое могло быть в жизни,  причем к  тому же
не  о кем-нибудь, а именно со мною,  то  что же это было? И тут  сомнения не
оставалось --  выбора  на было:  это была Она. Как  хотите назовите: женщина
всей жизни или сама судьба. Она  мне не нравилась, она была  не в моем вкусе
-- я не  мог отвести взор. Я никогда не  задумывался, насколько хороша "моя"
Дика,-- мне не  надо было  объясняться с собою по этому  поводу: не  знал я,
насколько она хороша,-- настолько все в ней было  хорошо.  Мне неважно было,
как  она выгл