о
дотронулась до моей руки.
     - Никто ее не... обидел на танцах? - тихо спросила мама.
     - О, нет, - сказала я.
     - Ты уверена? - настаивала мама. - Ты точно знаешь? Никто не  говорил
о ее росте или внешности, ну, что-нибудь скверное?
     - Руфь говорила, - соврала я. - Сказала, что она как жирафа.
     Мамина ладонь убралась: успокоенная, она встала и  принялась  убирать
чайную посуду в шкафчик. Потом вытерла  стакан,  который  сполоснула  наша
гостья, тот, где был растворитель.
     - Бедная  женщина,  -  говорила  мама,  протирая  его,  -  несчастная
женщина.


     Потом не было ничего особенного. Я начала готовить учебники к  школе.
Голубые васильки буйно расцвели вокруг дома, и отец, выздоровев, скосил их
все. Мама вырастила несколько гибридных васильков на задней клумбе, в  два
раза выше, чем  дикие:  она  объясняла  мне,  почему  они  крупнее,  но  я
позабыла. Наша гостья  познакомилась  с  мужчиной,  не  очень  подходящим,
потому что он был поляк и работал в гараже. Она не выходила, а встречалась
с ним по вечерам на  кухне.  Он  был  коренастый,  крепкий  парень,  очень
светловолосатый, с настоящей польской фамилией, но все звали его  Богалуза
Джо, потому что пятнадцать лет он провел в  Богалуза,  штат  Луизиана  (он
выговаривал "Люзьяна") и все время вспоминал об этом. У него была  теория,
что цветные совсем как мы и что через сто лет все так перемешаются, что не
отличишь. Мою маму очень заинтересовали его взгляды,  но  она  никогда  не
позволяла мне поговорить с ним. Он был очень уважителен: звал ее  "мэм"  и
никогда не ругался, но в гостиную ни зашел ни разу.  С  нашей  гостьей  он
всегда встречался на кухне или в саду за домом. Они пили кофе и  играли  в
карты. Иногда она просила его:
     - Расскажи мне что-нибудь, Джо. Я люблю истории поинтереснее, - и  он
рассказывал, как он прятался от кого-то или от чего-то среди негров  целых
три года, и они пустили его, и давали ему работу и заботились о нем.
     Он говорил:
     - Цветные - такие же,