в своей душе так же отчетливо, как и в мгновение их встречи, а
что, если бы он остался там,  рядом  с  нею  -  там,  в  дополнение  к  этой
бесконечной нежности очей, было бы еще и красное, легкое пятно платье - нет,
мальчик чувствовал, что теперь она рядом с ним, и был счастлив...
   Но тут пришло волнение, и тот яркий солнечный свет, который окружал  его,
стал меркнуть, становится все более блеклым. Он даже и не мог сказать точно,
что было сначала - начал ли меркнуть свет, или же он почувствовал тревогу. А
тревога его была вызвана тем, что уж очень долго он бежал, а лестница все не
кончалась. Собственно, он жил на восьмом этаже, и с такой скоростью с  какой
несся, мог пролететь это в несколько мгновений - поначалу его  не  волновало
количество этаже, где-то в глубине он даже и осознавал, что пробежал уже  не
восемь, а восемьдесят, потом и  сто,  двести  этажей  -  ему  нравилась  эта
залитая солнцем лестница, и он рад был этому бегу, тем  более,  что  вначале
был уверен, что, в конце концов,  выбежит  на  улицу,  к  маме.  Но  вот  он
пробежал двести, триста, потом, может, и тысячу этажей - и все не было этому
конца. И вот он уже стоит, и с огромной тревогой глядит на все то,  что  его
окружает...
   Алеша стоял на площадке, но уже отнюдь не  идеальной  представлялась  она
ему. В углах виднелся какой-то мусор,  стены  были  уродливо  исцарапаны,  и
кое-где царапины эти складывались в резкие,  как  удары,  слова;  окно  было
залеплено какой-то грязью, и солнечный свет лишь с  трудом  пробивался,  был
блеклым, даже и зловещим  -  здесь  сами  собой  приходили  мысли  о  чем-то
неприятном. Что ему было?.. Именно в том и было дело, что он  не  знал,  что
делать дальше. Алеша пошел к краю площадки, и взглянув вниз -  уходили  вниз
перила, и чем дальше, тем больше сгущался сумрак, и мальчик уже знал, что не
сможет лететь как прежде, он даже чувствовал тяжесть в ногах,  и  знал,  что
через несколько этажей уже выдохнется,  станет  дышать  тяжело.  Вспомнилась
девочка, к