уважать себя,  ибо имеет честь
принадлежать к  своей корпорации.  Никто на свете не в  силах вырвать его из
этого круга,  причинить зло ему одному. Пусть бы сунулся сюда Мальман, пусть
бы посмел насесть на него; вместо одного Дидериха двадцать человек поднялись
бы  против  Мальмана.   Дидерих  даже  хотел,  чтобы  тот  явился,  -  таким
неустрашимым он чувствовал себя.  Пусть даже вместе с Геппелем. Пусть бы они
посмотрели теперь на него, Дидериха, и он был бы отомщен.
   Особой  симпатией проникся Дидерих к  самому  добродушному из  всех,  к
своему соседу,  толстяку Деличу. Нечто глубоко успокоительное, располагающее
к  доверию было  в  этом всегда юмористически настроенном человеке,  в  этой
гладкой белой  глыбе жира,  которая широко переваливалась через края  стула,
нагромождением подушек  поднималась до  уровня  стола  и,  словно  достигнув
желанного предела, неподвижно застывала - только рука равномерно поднимала и
опускала кружку с пивом.  Делич, как никто другой, был здесь на своем месте;
кто видел его за столом,  забывал,  что он может и  на ногах стоять.  Он был
словно  создан для  сидения за  столом,  уставленным бутылками.  Его  брюки,
обычно  уныло  обвисавшие  на  заду,  мощно  вздувались,  словно  расцветали
улыбкой,  как только он садился.  Только с этого мгновенья расцветало и лицо
его. Он сиял радостью жизни, блистал остроумием.
   Если какой-нибудь новичок в шутку отбирал у него кружку,  разыгрывалась
целая драма.  Делич,  не трогаясь с  места,  следовал взглядом за похищенной
кружкой с таким выражением,  точно в ней заключалась вся жизнь с ее бурями и
треволнениями. Он кричал шутнику пронзительным саксонским тенорком:
   - Смотри,  парень,  не пролей!  И вообще, как ты смеешь отнимать у меня
единственную  усладу  жизни?   Ты  же  подло,  злонамеренно  подрываешь  мое
здоровье! Имею полное право вчинить тебе иск!
   Если   шутка  заходила  слишком  далеко,   пухлое  белое  лицо   Делича
вытягивалось,  он просил,  молил.  Но едва только пиво возвра