мимолетно обозначает, что Берлиозу создавшаяся ситуация, по крайней 
мере, тягостна. Уже проверив документы "профессора", он снова пугается, услышав 
очередное лукавое объяснение: "Я - специалист по черной магии" (434), пугается 
до того, что начинает заикаться, и сам находит конформное обозначение: "А-а! Вы 
- историк? - с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз" (435).

Большое облегчение испытывают лишь при каких-то сильных эмоциях... И Воланд
опять, 
снова пугает и предупреждает его: "Сегодня вечером на Патриарших будет 
интересная история!" - и сейчас же пересказывает главу из романа Мастера, 
историю суда над Иешуа Га-Ноцри.

Это еще одно предупреждение, и очень сильное - если смотреть именно так: Воланд 
передает часть произведения Мастера, притом достаточно близко к тексту. У нас 
есть все основания для такого суждения - сам Мастер подтверждает тождество: "О, 
как я угадал! О, как я все угадал!" - а кроме того, стилистика четырех 
"Пилатовых глав" едина; рассказ Воланда не выпадает из нее.




3. Отступление:

рассказ о Понтийском Пилате


Дело в том, что Мастер был подвергнут травле в прессе, причем не литературной, а

политической травле; название первой же статьи, обрушившейся на писателя: "Враг 
под крылом редактора". Во второй статье предлагалось "ударить, и крепко ударить,

по пилатчине и тому богомазу, который вздумал протащить... ее в печать" (560).
Но 
эти статьи "могли считаться шуткою по сравнению с написанным Латунским" (недаром

Маргарита грозилась отравить Латунского).

На статье Латунского дело тоже не кончилось. Мастер говорит: "Статьи не 
прекращались", и, судя по всему, их было довольно много.

Картина совершенно ясная: против Мастера была затеяна широкая кампания, причем 
организованная, "директивная". Десяток статей в московской печати не мог 
появиться стихийно; это реалия, понятная каждому, соприкасавшемуся с 
отечественной прессой.

Отсюда можно сделать два вывода. Первый - несомненный: Берлиоз, "председатель 
правления одной и