аппистов,  и только тут Жюли
заметила,  что ведёт себя невежливо,  вспомнила,  что на  все вопросы тётки
давала  лишь  сухие,   краткие  ответы.   Из   врождённого  чувства  такта,
свойственного людям  старого закала,  маркиза щадила  прихоть племянницы и,
чтобы не  смущать Жюли,  занялась вязанием.  Правда,  до  этого она не  раз
выходила из  гостиной --  присмотреть,  как  в  "зелёной комнате",  которая
предназначалась для  графини,  слуги  расставляют вещи;  теперь же  старуха
сидела  со  своим  рукоделием в  большом кресле  и  украдкой поглядывала на
молодую женщину.  Жюли стало неловко,  что она молчит,  погрузившись в свои
думы, и она попыталась заслужить прощение, пошутив над собой.
    -- Дорогая  крошка,  нам-то  известна вдовья  грусть, --  ответила г-жа
Листомэр.
    Только в сорок лет можно было бы угадать иронию,  которая скрывалась за
словами престарелой дамы.  Наутро Жюли чувствовала себя гораздо лучше,  она
стала разговорчивей.  Г-жа  де  Листомэр уже не  сомневалась,  что приручит
молодую  родственницу,  которую  сначала  сочла  за  существо  нелюдимое  и
недалёкое;  она занимала её разговорами о здешних развлечениях,  о балах, о
домах,  которые  можно  посещать.  Все  вопросы  маркизы в  тот  день  были
просто-напросто  ловушками,   которые  она  по  старой  привычке,  присущей
придворным,   не   могла  не  расставлять,   стремясь  распознать  характер
племянницы.  Жюли ни  за что не соглашалась,  хотя её уговаривали несколько
дней,   поехать  куда-нибудь  развлечься.  Почтенной  даме  очень  хотелось
показать  знакомым  свою  хорошенькую племянницу;  но  в  конце  концов  ей
пришлось отказаться от  намерения вывезти Жюли  в  свет.  Своё стремление к
одиночеству,  свою печаль графиня д'Эглемон объясняла горем:  смертью отца,
траур  по  которому она  ещё  носила.  Не  прошло и  недели,  а  вдова  уже
восхищалась  ангельской  кротостью,  изяществом,  скромностью и  уступчивым
характером Жюли,  и  ей не давала покоя мысль о  том,  что за тайная печаль