оглохли раньше. В расщелине плотной завесой поднялась густая пыль и 
стало нечем дышать. Митя отпустил левую ногу ишака и зажал ладонью нос и рот, но
пыль 
настырно залезала в неслышащие уши, колола лицо, руки, веки. От нее было не
спастись, также 
как не было спасения от мелких камней, которые сыпались в ботинки. Пыль
постепенно 
рассеивалась. Левое ухо начинало слышать. Сначала он услышал за своей спиной
бормотание 
чернобородого - афганец торопливо произносил непонятные слова и раскачивался 
взад-вперед, касаясь своими сандалиями его ботинок, - затем громко чихнул осел.
Чихнул, 
содрогнувшись всем своим грузным, бочкообразным телом, затем второй раз,
третий... 
Неожиданно Мите сделалось смешно. Он выдохнул смешок в ладонь, зная, что от
страха лучше 
смеяться, чем плакать, и оглянулся на душманов. Парень больше не пытался
стрелять из 
автомата по вертолетам, он лежал, закрыв голову руками, и его тонкие пальцы
мелко дрожали, 
ссыпая пыль с кучерявых волос.
     После первой атаки вертолеты развернулись перед горой и на большой скорости
ушли 
назад в долину. Перестали сыпаться камни, улеглась пыль, солнце заструило в
расщелину свои 
горячие лучи, только назойливый, удаляющийся стрекот постоянно напоминал об
опасности. 
Каждый из них молился тому, чтобы стрекот смолк, чтобы вертолеты исчезли,
растворились в 
бесконечном бледно-голубом небе, полетели бомбить другую гору, другую расщелину,
другой 
склон. Каждый из них молился и знал, что этого не произойдет, потому что они
настырны и 
безжалостны, эти блестящие птицы-машины, потому что охотничий азарт уже
поселился в их 
стальных душах, и не жалко им ни патронов, ни снарядов на трех крохотных людишек
и осла, 
спрятавшихся в брюхе неприступной скалы. На этот раз вертолеты выпустили из-под
крыльев 
три снаряда. Один ушел в сторону и разорвался в долине, не долетев до склона,
два других 
легли рядом на горе, вызвав настоящий обвал: огромный кусок скалы оторвался и
покатился 
вниз, набирая скорость, подпрыгивая на камнях