- Ах да. Извините. Я все о своем... Я стучусь. - Ее лицо побелело. - Никто не
отвечает. Я 
стучу второй раз. Снова - глухо. Я открываю дверь, и... - Марья Николаевна
зажимает рот 
рукой. - Он... там! Я в крик... дальше ничего не помню. Выбежала на улицу. Меня
кто-то 
остановил. Спросил: в чем дело? Я рассказала. И мне посоветовали позвонить в
милицию. 
Что я и сделала, - уже шепотом закончила Марья Николаевна. - Спустилась в метро
и 
оттуда, из милицейского пункта, позвонила.
     Губарев посмотрел на Марью Николаевну. Он понимал, почему она так долго не
могла 
рассказать об этом. А все кружила вокруг да около. Все объяснялось очень просто.
Проще 
не бывает. Для нее Лактионов оставался живым, она не могла ни умом, ни сердцем 
поверить в то, что его уже нет. И своими словами, отступлениями и причитаниями
она 
как бы оттягивала факт его смерти. Для себя. По своему опыту Губарев знал, что
самое 
страшное наступает не в момент чьей-то смерти. А после. Вначале сама мысль о
том, что 
человека уже нет в живых, кажется нелепой, кощунственной. Она заталкивается в
тайники 
сознания, отодвигается на безопасное расстояние. Но проходит время. И тут
"задвинутая" 
мысль вырывается на свободу, как джинн из бутылки. Взрывным смерчем она
проносится 
в душе человека и приносит ему чудовищную боль. От которой он плачет и корчится
в 
муках. Он начинает осознавать смерть во всем ее трагизме и ужасе.
     - Рассказывал ли он вам о своей семье, сыновьях? Марья Николаевна
отрицательно 
затрясла головой.
     - Нет. Сказал только, что старался быть строгим, но справедливым отцом.
     - А о жене?
     - Только один раз.
     - И что же он сказал?
     - Что жена у него очень добрая. Добрая? Губарев удивленно поднял брови. У
него не 
сложилось впечатления, что Дина Александровна была доброй. Скрытной, загадочной
- 
да... Но доброй? Губарев потер лоб. Может быть, он уже вконец запутался и ничего
не 
понимает в людях? Лактионов был крестьянской закваски, поэтому, вероятно, Дина 
Александровн