не   поверили.  Однорукие  стучат  о  колени,  лежащие   колотят
костылями об пол: аплодисменты.
   Рюрик  встает  и  чопорно раскланивается,  как  перед  чужими,
направо  и налево. А мой глаз упрямо косят туда, где сидит  Лида.
Она  делает несколько вежливых хлопков и обращает свои глазищи  к
молоденькому офицерику, который отрастил усики, форсистые  черные
усики.  "Кому что нравится, конечно. Кому - чуб, а кому - усики",
-  мысленно глумлюсь я над этой парочкой и слышу заполошный шепот
Рюрика:
   - Поклонясь, поклонясь, дуб! Полагается!
   - Иди ты! - Я выскочил из палаты. Мне теперь все нипочем.
   
   Да,  на этот раз Рюрик не соврал: Лиду и в самом деле перевели
в  операционную, правда, будто бы временно, да мне-то не легче от
этого.  Я  не  мог видеть ее хотя бы издали. А если и  видел,  то
проходил  мимо  нее с гордым видом и безразличным  тоном  бросал:
"Здрасте".
   Я  пытался  не замечать ее и, когда она появлялась поблизости,
я  отворачивался  и  заговаривал с кем-нибудь.  Заложив  руку  за
спину, я небрежно отставлял ногу и со значением произносил: "Прут
наши,  прут!  Скоро  по  домам!" Или:  "Краснодар  -  препаршивый
городишко,  и  люди здесь больно уж какие-то гордые",  -  и,  как
дурачок, хохотал.
   А  когда  я  однажды заметил, что тот самый офицер  с  усиками
надел кожаное летчицкое пальто и пошел провожать Лиду, то с  горя
закрутил с Капой из электрокабинета.
   Пальто это меня доконало!
   Опытные  солдаты  заводили знакомства с  поварихами,  а  я  по
молодости  лет  подрулил к электричеству. Не потому,  что  тянуло
меня к технике, а просто так, с отчаяния.
   Капа  усаживала  меня. в уютное кресло, накрывала  одеялом,  н
меня начинало греть со всех сторон, в особенности из-под низу.
   -   Как   на   русской  печке!  -  шептал  я  истомно.   Капа,
черноглазенькая,  быстроногая  девушка,   управлявшая  множеством
непостижимой  техники,  которая  светилась  синими   и   красными
лампами, моргала, жужжала, чихала и тикала, пищала и верещала,  -
Ка