й посуды, а
из своей.
   Култыш  постоял,  постоял  у  широченных тугих ворот  крючковатого  мужика
Урина,  перекупщика пушнины и пантов, и несмело взялся за  вензелем  согнутое
кольцо  калитки. Позвякал. И тут же отдернул руку. Обожгло. Кольцо  будто  из
горна вынуто. С минуту подождал и забренчал встревоженно, торопливо. Из  дома
раздался дряблый кашель, а потом крик Урина:
   - Пошел, пошел, поганай! Зарублю! Култыш очумело уставился на ворота.
   -  Ты  что,  Ионыч? - робко спросил он, но Урин, должно быть, не расслышал
голоса охотника и не откликнулся. А Култыш больше не решился стучать.
   Он  устало  присел возле высокого заплота на испеченную землю и  бессильно
опустил  плечи.  Посидел,  глянул вдоль улицы, непривычно  пустой,  пепельно-
серой.  Тихие,  неприветливые избы. В окнах неподвижное пламя заката.  Время,
когда доят коров, когда ребятишки гоняют коней к реке, купать и поить, а бабы
поливают огороды. Блаженное время - деревенский вечер! Но что-то в нем не то.
Не   хватает  в  веках  утвердившейся,   размеренной  неторопливости,   какая
одолевает человека после трудового дня. Не доносится ребячий визг с реки,  не
звякает  гулко подойник и не слышен вслед за ним утомленный бабий голос:  "Да
стой  ты,  одёр!" Ничего не слышно, никого не видно. Лишь маячит среди  улицы
брошенная телега с пьяно раскинутыми оглоблями.
   "Без добычи я им не нужен, сами зубы едят".
   Взял  Култыш кожаную, пропитанную звериным жиром суму и заковылял на зады,
к дому своего покойного отца Фаефана Кондратьевича.
   Дом  стоял  возле  самого леса. За частоколом огорода сразу  же  начинался
мшистый  увал.  Из него бил холодный ключ и разливался по огороду,  до  самой
бани. В жаркие дни сюда заползали змеи, а в холодные весны все вымерзало.  Но
нынче  в  огороде  этом, особенно за баней, зеленела островом  густая  трава,
ершилась  крапива  вперемежку с конопляником и не ко временя  засияли  ярким,
нахальным цветом дикие мальвы. Култыш перелез через огород, подошел  к  бане,
сложи