а Афоньки. Не 
нравится не только потому, что она толстая, но еще и 
потому, что Илька не раз убирал навоз у объездчика - за 
картошку, не раз коня чистил и на водопой водил, а когда 
болела зимой Афонькина мать, даже воду таскал в 
здоровущих ведрах, которые аж до земли пригибают. 
Мачеха заставляла - за кусок. И вот еще надо унижаться, 
котелок просить. 
    - Ну и не надо! Уходи тогда с моего острова! 
Убирайся! Катись! 
    - Он советский, а не твой, - пробубнил Афонька, - я 
вот тятьке скажу, он шугнет отсюда... 
    - Са-вец-ка-ай! - передразнил Илька Афоньку и 
сгреб его за грудки. - Я те покажу савецкай! Мой! Понял? 
- И оттолкнул Афоньку. Тот грохнулся через колодину, 
просыпал ягоды и завыл: 
    - Погоди, погоди, убивец кровожадный, лестун 
проклятый! 
    Илька вовсе не хотел связываться с Афонькой, тем 
более ронять его, но тут страшно освирепел, растоптал 
ягоды, выкрикивая: 
    - На! На! Жалуйся иди, харя! Я тебе за это полвзвода 
зубов вышибу! Иди к папе и к маме! Плевать я на них 
хотел. Я и отцу твоему засажу из ружья... И все! 
    Ребятишки поспешно бежали с острова, а Илька все 
бесновался: 
    - Мне теперь все равно, порешу!..
    Ружья у Ильки не было, и порешить он никого не смог 
бы. После того как ребятишки исчезли, до него дошло, 
что он, пожалуй, зря погорячился. Явится объездчик, 
арестует, и здорово живешь - сошлют на каторгу или там 
еще куда. 
    А малявок этих он напугал, нагнал на них страху. 
Ничего, пусть знают наших, это еще ладно, удрали, а то 
бы он им всем наклал. Жалко котелок - получите! Да и 
котелок-то барахло. За него три копейки в базарный день 
не дадут. Но не было у Ильки даже трехкопеечного 
котелка, и решил он снова жарить рыбу на рожне. Волынка 
сплошная: разваливаются хариусы, с одного бока 
обгорают, а спинки сырые и горькие от дыма. На спине 
же самое мясо, самый вкус. 
    Крутился Илька вокруг огня, лицо в сторону воротил 
и жмурился. Внезапно зашелестели шаги по хрустящей 
отаве. 
    Обмер Илька. Уж не Афо