им контактам, и Бориске Прибыткову суждено было 
расти без друзей, без учителей, без покровителей и без покровительниц. И,
вероятно, именно 
это и воспитало в конечном счете из Бориса Прибыткова классического гордеца. Он
избегал 
сверстников, стремился к одиночеству и - что очень настораживало не столько
Успенку, 
сколько полицию - много читал. Конечно, Успенка читала тоже - те, кто умел и
хотел, - но 
Бориска читал совсем не жития святых и даже не "Прекрасную магометанку,
умирающую на 
гробе собственного мужа": он читал Лермонтова по-русски, Шиллера - по-немецки и
Гюго - 
по-французски, для чего регулярно брал книги в Крепости, в библиотеке
Дворянского собрания 
по именному разрешению самого вице-губернатора.
     Но без друзей, говорят, и Агасфер не обходился, и Бориска очень скоро и
очень близко 
сошелся с Филей Кубырем - знаменитым успенским дурачком, нырявшим в прорубь в 
водокрещи за кое-какое добровольное подаяние. Известно, что каждая деревня имеет
своего 
дурака: Крепость, к примеру, обзавелась Гусарием Улановичем, имевшим счастье
сражаться с 
турками за святой крест и свободу христианских народов, но обойденным
высочайшими 
милостями исключительно благодаря козням генерала Лашкарева; Пристенье содержало
бабку 
Палашку, на которую порой нападал стих пророчества, и тогда все сбегались ее
слушать, 
бросив лавки, конторы и мастерские; ну, а на Успенке проживал Филя Кубырь,
валявший 
дурака столь дерзко, а порой и безответственно, что семижды был препровождаем в
участок по 
подозрению, но отпускаем по причине вполне дурацкой реакции на полицейские
кулаки.
     - Гляди, Филя, забьют они тебя до смерти, - вздыхала бабка Монеиха,
любившая всех 
на свете, но больше всего найденного сынка Колю Третьяка да своего постояльца
Филю 
Кубыря.
     - Да ништо! - отмахивался Филя. - Они же смеются, когда бьют, а кто
смеется, тот не 
забьет.
     Филя был абсолютным бессребреником, но поскольку есть-пить требовалось и
ему, то 
приходилось изыскивать. То, что собирало ледяное