м  таким, чернобровым, в казацкой  папахе  и  со
знаменем в руке, на нас, окопных вояк, и  отдаленно непохожим, но для письма
девушке  самым  подходящим.  Так  и так, накорябал я, поздравляю  землячку и
труженицу тыла с праздником Великой революции и желаю доброго здоровья! Всем
Уфимцевым также кланяюсь и шлю боевой привет с фронта! В ответ мне: "Спасибо
за поздравление, дорогой воин Иван  Тихонович!  Мы также желаем вам крепкого
здоровья и победы над врагом социализма".
     Меня это письмо в прах расшибло. Зачем же так-то? Я к ней всей душой, с
намеком, а она, как в газетке про социализм  - "мы", "вам",  "дорогой воин"!
Озлился я и  не  пишу боле. Все! Вырвато  из  сердца.  Вырвато оно, конечно,
вырвато,  да как  отоспался  в  госпитале,  да и  после  госпиталя, ближе  к
победной весне, глаза закрою - и вот оно: по взвозу, белому от инея, девушка
по траве идет, за нею след зеленый вьется, волосья в росе, косыночка на косе
- вспомню и не  могу. Разорвал бы я то кино!  На клочки! Но лучше б по следу
кинулся  по  зеленому,  да  остановил  бы  кино-то,  да вынул  бы  с  экрана
девушку... Словом, парень, влюбился, что рожей в сажу влепился! Одно слово -
молодость! Берет она свое даже на войне, в преисподней той  земной,  на краю
гибели, и требует соответствовать назначению твоему мушшынскому.
     Получил я,  стало быть, документы и  к командиру батареи:  что, говорю,
делать, товарищ капитан? У меня  ведь  фактически и  дома-то  нет. Мне  ведь
фактически и  ехать  некуда  и не  к кому. Может, мне на  производстве каком
осесть, профессии обучиться  и вместе  с  остальным  народом  начать  подъем
разрушенного  хозяйства? Я  тогда горючку клятую мало еще пил, считай что, и
не пил совсем.  Капитан это  знал и не поощрял в  пагубном деле молодняк. Но
тут налил мне товарищ капитан почти полную кружку  малированную,  брякнулись
мы  кружками  безо  всякого  чиноразделения,  по-братски  брякнулись,  он  и
говорит:
     - Есть  у тебя дом! Есть! И есть тебе к кому ехать. Есть чт