е 
напоминающее - и его от этого просто воротит. Такое случится чуть позже и с 
Кольчей...

Ежели ребенок живет в постоянной грязи, он привыкает обходиться без мытья, 
больше того, баня, душ или ванная его пугают, он орет, сопротивляясь, когда на 
него направляют теплую струю, другим ребенком, привыкшим к этой процедуре, 
воспринимаемую с радостью и даже ликованием.

Дети, употребляющие одну и ту же пищу и с рождения не знающие иной, кроме, 
например, макарон или картошки, отодвинут в сторону красивые и полезные овощи.

И так во всем. Не изменяют человеку только рефлекторные качества - голод, жажда,

холод, страх. А качество еды, чистоты, образа жизни могут оказаться самой низкой

пробы, но, не зная о другом, дети и не требуют этого другого. Отсюда синдром 
нетребовательности, незнания.

А потому великая тайна есть в необъяснимой жажде взрослой надежности.

Откуда в опыте жестокой безнадежности такое желание надежды?

Гошман был изуродовал самим зачатием: то ли пьянством, то ли болезнями взрослых,

слившихся в нем, неправильной стыковкой невидимых генетических цепочек, он хоть 
и явлен свету во внешнем физическом благополучии - с руками, ногами, обычной 
головой, но внутри него с самого рождения было определено какое-то природное 
порушение: к шестому классу он был рыхлым, пухлым, с висящим животом, точно 
обожравшийся здоровяк взрослых лет. Что-то в нем работало не так, какой-то 
природный механизм был запущен в обратную сторону - не к расцвету и молодости, а

к дряхлости и старению. А душа у Гошмана сделана очень даже правильно.

Он всех жалел - и Жучкиных щенят, еще слепых, пищащих, но уже приговоренных 
Иннокентием по приказу Георгия Ивановича к смерти через потопление, и всякого 
пацана, всякую девчонку - и младше, и старше его, это не важно - за разбитую 
коленку, порезанный палец. Он утешал Макарку по утрам, хотя все остальные хулили

известного сыкуна, правда, хулили по незнанию, а Гошман знал, в чем тут дело, и 
Кольча знал, и потому Гошман просто хлопал Ма