лывать, крысьи шкуры, то есть о
чем-нибудь     положительном,     определенном;сойдется    десять    немцев,
ну,тут,разумеется,  Шлезвиг-Гольштейн  и  единство Германии явятся на сцену;
десять  французов  сойдется,  беседа неизбежно коснется "клубнички", как они
там  ни  виляй;  а  сойдется десять русских, мгновенно возникает вопрос,- вы
имели  случай  сегодня  в  том  убедиться,-  вопрос о значении, о будущности
России,  да  в  таких общих чертах, от яиц Леды,бездоказательно, безвыходно.
Жуют,  жуют  они  этот несчастный вопрос, словно дети кусок гуммиластика: ни
соку,  ни толку. Ну, и конечно, тут же, кстати, достанется и гнилому Западу.
Экая  притча, подумаешь! Бьет он нас на всех пунктах, этот Запад,- а гнил! И
хоть  бы  мы действительно его презирали,- продолжал Потугин,- а то ведь это
все  фраза  и ложь. Ругать-то мы его ругаем, а только его мнением и дорожим,
то  есть,  в сущности, мнением парижских лоботрясов. У меня есть знакомый, и
хороший,  кажется, человек, отец семейства, уже немолодой; так тот несколько
дней  в  унынии находился оттого, что в парижском ресторане спросил себе une
portion  de  biftek aux pommes de terre, а настоящий француз тут же крикнул:
"Garcon!biftek  pommes!" Сгорел мой приятель от стыда! И потом везде кричал:
"Вiftek   pommes!"   -   и   других  учил.  Самые  даже  лоретки  удивляются
благоговейному  трепету,  с  которым  наши  молодые  степняки  входят  в  их
позорную  гостиную...  боже  мой!  думают  они,ведь это где я? У самой Аnnah
deslions!!
     -  Скажите,  пожалуйста,-  спросил  Литвинов,-  чему  вы   приписываете
несомненное влияние Губарева на  всех  его  окружающих?  Не  дарованиям,  не
способностям же его?
     - Нет-с, нет-с; у него этого ничего не имеется...
     - Так характеру, что ли?
     -  И  этого  нет-с,  а  у  него  много воли-с. Мы, славяне, вообще, как
известно, этим добром не богаты и перед ним пасуем. Господин Губарев захотел
быть  начальником,  и  все  его начальником признали. Что прикажете делать?!
Пра