зы:
     — Что вы это говорите! Вам-то — шуточки. А мне-то каково? Мне  солдат
мой депешу отбил из Казанского госпиталя: что выезжаю, ждите, раненый,  но
не бойтесь. С часу на час ждем, а  я  тут  буду  проклаждаться!..  Как  да
приедет, а меня и дома нету, ну, что тогда будет, сами посудите?
     — Ну, я уж тут не повинен. Перепишешь на раструс, на  простой  помол.
Там скорее смелешь. А то нынче всех на беленький хлебец потянуло!
     — Да мне же не  для  себя.  Как  же  я  его  черным-то  хлебом  стану
встречать?.. С фронта, раненый... И сколько же мне ждать?
     Он стал прикидывать. Потом вздохнул, слегка развел руками:
     — Ну,  сутки-двои  погостишь  у  нас...   Утречком   послезавтра   уж
как-нибудь пропущу. Если, конечно, опять не отсадят.
     Она ойкнула от душевной боли и негодования.
     — Да вы что?! Да я сейчас к самому хозяину пойду!
     Он озлился:
     — Вот, вот, ступай — жалуйся!
     Внезапно  схватил  ее  за  кисть  руки  и  повлек  к  распахнутой  на
балкончик двери.
     Не понимая, зачем он это делает, она упиралась.
     Он рассмеялся:
     — Чего ты упираешься, дурочка? Я только показать  тебе  хочу  сверху,
что сегодня у хозяина творится. Иди взгляни.
     Она вышагнула боязливо на балкон.
     Он рукою обвел с высоты  и  мост,  и  плотину,  и  дальний  берег  за
плесом. Там, вдали, над крутояром, пыль, поднятая  на  проселке  экипажами
шатровских гостей, так и  не  успевала  улечься —  стояла,  словно  полоса
тумана. И все ехали и ехали!..
     — Видела? Так вот: Арсений наш Тихонович сегодня день рождения  своей
любимой хозяюшки празднует. Теперь ему — ни до чего! В этот день  и  мы  к
нему ни с чем не  смеем  подступиться!  Пойди  попробуй:  и  в  ворота  не
пустят. Все равно же ко мне пошлет.
     Она молчала, пошмыгивая по-детски своим прелестно-курносым  носишком,
и рукавом кофточки отирала слезы.
     Он ласково взял ее руку в свои жесткие большие ладони.
     Кое-кто внизу, увидав  их  вдвоем  на  балкончике,  запереглядывался.