дно).
     - Свобода,  -  повторил  он,  - а знаешь ли ты, что может человеку дать
свободу!
     - Что?
     - Воля,  собственная  воля,  и  власть она даст, которая лучше свободы.
Умей хотеть - и будешь свободным, и командовать будешь.
     Отец  мой прежде всего и больше всего хотел жить - и жил... Быть может,
он  предчувствовал,  что  ему не придется долго пользоваться "штукой" жизни:
он умер сорока двух лет.
     Я   подробно   рассказал   отцу   мое   посещение   у   Засекиных.   Он
полувнимательно,  полурассеянно  слушал  меня, сидя на скамье и рисуя концом
хлыстика   на  песке.  Он  изредка  посмеивался,  как-то  светло  и  забавно
поглядывал  на  меня и подзадоривал меня короткими вопросами и возражениями.
Я  сперва  не  решался даже выговорить имя Зинаиды, но не уДер-жался и начал
превозносить  ее.  Отец  все  продолжал  посмеиваться.  Потом  он задумался,
потянулся и встал.
     Я  вспомнил, что, выходя из дома, он велел оседлать себе лошадь. Он был
отличный  ездок  -  и  умел,  гораздо  раньше  г. Рери, укрощать самых диких
лошадей.
     - Я с тобой поеду, папаша? - спросил я его.
     - Нет,  -  ответил  он,  и лицо его приняло обычное равнодушно-ласковое
выражение. - Ступай один, коли хочешь; а кучеру скажи, что я не поеду.
     Он  повернулся ко мне спиной и быстро удалился. Я следил за ним глазами
-  он скрылся за воротами. Я видел, как его шляпа двигалась вдоль забора: он
вошел к Засекиным.
     Он  остался  у  них  не  более  часа, но тотчас же отправился в город и
вернулся домой только к вечеру.
     После  обеда  я сам пошел к Засекиным. В гостиной я застал одну старуху
княгиню.  Увидев  меня, она почесала себе в голове под чепцом концом спицы и
вдруг спросила меня, могу ли я переписать ей одну просьбу.
     - С удовольствием, - отвечал я и присел на кончик стула.
     - Только  смотрите  покрупнее  буквы  ставьте,  -  промолвила  княгиня,
подавая мне измаранный лист, - да нельзя ли сегодня, батюшка?
     - Сегодня же перепишу-с.
     Дверь   из