анович обольщен, взволнован, сердце его бьется во сто раз
чаще, он не чувствует даже прикосновение к себе стула, на котором сидит.
     И вот тут-то и наступает чудо.
     Иван  Иванович  становится  равен  гению,  создавшему эту  страстную,
возвышенную,  почти нечеловеческую жизнь между трех полотняных стен.  Иван
Иванович сам становится гением.  Он — творец, его сердце светло, его кровь
в огне, от его головы исходят два моисеевых луча.
     Театр уже  не  вымысел,  не  притворство,  не  обольстительный обман.
Театр — высшее человеколюбие.


     Занавес задвинулся.  Театр погас.  Чудесная жизнь кончилась.  Потоком
людей  Иван  Иванович  выносится  на  улицу.  Падает  мокрый  снег.  Шипят
электрические фонари.  Иван  Иванович  поднимает воротник и  на  извозчике
тащится к себе на Пески.
     На  душе у  него покойно и  тихо.  Сегодня его за три рубля заставили
проделать великолепный душевный массаж. Сам по себе в обыденной жизни Иван
Иванович не  выдавил бы из себя и  сотой доли тех страстей,  какими он жил
сегодня.
     Итак, еще одно определение театра,  данное Ю. Э. Озаровским:  театр —
это храм волнения.


     Мне бы и в голову не приходило писать все эти слова,  если бы я жил в
Москве  (дооктябрьской).   Но   здесь,   на  Западе,   невольно  начинаешь
колебаться: —  «Да верно ли,  искусство ли театр?  Быть может,  это просто
развлечение для воскресной толпы:  карусели,  балаганы,  вертящиеся бочки,
американские парки и так же и театр?»
     Прошлым  летом  директор «Старой голубятни» Коппо,  заканчивая летний
сезон, сказал с эстрады прощальную страстную и горькую речь о театре.
     Он указал на зловещие признаки вырождения французского театра, на то,
что необходимо влить в  него свежую кровь и заставить вновь зрительный зал
не  смотреть,  но чувствовать.  Он сказал еще о  том,  что в  Европе горит
сейчас  в   одном  только  месте  чистым  и  неомраченным  пламенем  огонь
театрального искусства, — это в России.
     Беру на себя смелость, не противореча, прис